Про пивной ларек и мутантов – Promutantov.ru

«Валентин Геннадьевич, где ваши пальцы?» – спросил Евгений Юрьевич.

Валентин посмотрел на руки, действительно нет. Он развел культями в стороны и покачал головой.

«И как вы теперь будите подходить к женщинам, улыбаться и мерзко шевелить пальцами?», – задал вопрос Евгений Юрьевич – этот ваш отвратительный смех больше не будет работать на них. «Вы когда сегодня жене цветы дарили, пальцы были?» – продолжал он.

«Были, конечно были», – уверенно ответил Валентин Геннадьевич – вот этими пальцами я их сжимал, а да пальцев то больше нет, – он опустил голову.

«Значит, пальцы вы потеряли после», – начал Евгений Юрьевич, – а кто этот мужчина за спиной, позвольте узнать?

«Это мой муж», – начал Валентин – он мне тоже сегодня подарил цветы. «А, теперь мне все ясно. Каждый раз, когда муж мне дарит цветы, это значит, что я сплю и сон мой сладок», – радостно захлопал Валентин в культи.

«Это замечательно, я рад за вас всех и за себя тоже немного рад». – сказал Евгений Юрьевич и поднес к лицу Валентина Геннадьевича зеркало – а это что?

Валентин заглянул в отражение и увидел свою спальню, где в его кровати его пальцы обнимали его жену. «Что за дела?», – закричал он. И в этот момент Евгений Юрьевич и муж ловко взяли Валентина под мышки и выбросили из окна.

«Он так мерзко шевелил пальцами этот Валентин Геннадьевич, просто ужас», – сказал Евгений и поцеловал мужа Валентина.

-У нас в семье не все гладко, – сказал отец и ударил по столу. Эта мистика в ванне меня уже достала. Стою я, намываю себя и вдруг подходит начальник испарительного процесса и показывает мне пучок волос.

-Это мое, – быстро пробубнила дочка.

-Я знаю, Олечка. Хорошо, что мне не пришлось вытягивать из тебя правду клещами, – сказал отец и показал плоскогубцы с зажатым в них языком. Игорек, сынок наш родной, за звонки на короткие номера по ночам.

-А ты дорогая, – сказал отец развернувшись к жене. Думаешь, удастся отсидеться? Можете себе представить, ложусь я после ванны в наш любимый с мамой диванчик, а там крошки и пахнет пекарем. Вы что, Наталья Сергеевна, пока я на работе булочки печете?

-Это не правда, меня подставили, скажите ему – заорала мать.

Начальник испарительного процесса поднял руку, встал в центр комнаты и щелкнул пальцем.

Максим открыл глаза. «Нет, нахуй свадьбу», – сказал он и вышел из загса.

У Свирепы ноги были буквой «О». Поэтому на приличную работу ее не брали. Однажды на собеседование начальник даже нырнул между ее ног, показав своему главному бухгалтеру, какой он ловкий, спортивный и вообще хоть куда мужчина.

Поэтому, единственным способом прокормить себя для Свирепы, стала работа в детском театре «Алфавит». Свирепа работала между буквами «Н» и «П». Она сидела за сценой и внимательно слушала, как только ведущий говорил: «А на какую букву начинается слово, осел?», дети громко кричали: «О-о-о-о-о», и выходила Свирепа. Она молча стояла 3 секунды, дети удивленно тыкали пальцем и повторяли: «О-о-о-о-о», Свирепа уходила.

Со временем пришла слава, и ее начали узнавать на улице. Коллеги даже начинали подбивать под нее клинья амурных дел. Но один парень, играющий твердый знак, так подбил клинья свои, что Свирепа, потеряла равновесие и покатилась колесом ног с криками: «О-о-о-о-о».

Она не могла остановиться и на полном ходу, врезавшись в дерево. Из-за аварии, Свирепа потеряла голос и ноги буквой «О».

Теперь она по-прежнему играет в детском театре «Алфавит», но не почетную букву «О», а позорную немую точку в конце этого предложения.

Сергей знал, что слова это ключик к двери за который сидит его интимная близость. Поэтому он взял орфографический словарь и присел на диван к Маше.

-Комбидрес, – Сергей выгибал губы, как мог и отчетливо чеканил каждую букву.
Женщина недоуменно посмотрела на него.
-Хлесткий, ХЛЕ-СТ-КИЙ, – повторил Сергей еще раз.
-Ты что-то хочешь сказать? – поинтересовалась Маша.
-Трепанги, – Сергей вытянул губы трубочкой и потянулся вперед.

Маша медленно встала, собрала на кухне в сумку все продукты и ушла.

-Не дала, – огорченно вздохнул Сергей и почувствовал запах ее духов.

Дверь захлопнулась.

Надежду Васильевну никто не любил. Ну, то есть никто не наглаживал ее в метро, не останавливался на грязном тонированном автомобиле и не предлагал покататься. Она и юбку одевала безобразную и губы помадой красила дорогой, даже слова учила красивые, вроде аберрации и англиканства, что бы люди понимали, с кем имеют дело.

Отчаявшись, Надежда Васильевна решила побрить ноги, потому что уже просто стало неудобно ходить, все время приходилось их расстригать.

«Господи, да я же мужчина», – закричала Надежда Васильевна и отбросила бритвенный станок. «Теперь все ясно, почему меня никто не любит», – продолжала она, – пиджак надо застегивать на правую, мужскую сторону. «Ох и имя у меня дурацкое для мужчины – Надежда Васильевна, совсем не мужественное», – подумала она и начала перешивать пуговицы.

Игорь боялся ходить в садик, потому что его воспитательница Марина Сергеевна была жрица Вуду. Стоило кому – не будь из группы пошалить, как она впадала в транс, начинала бормотать заклинания и била в зловещий бубен.

Отец Игоря, вначале пытался поговорить с Мариной Сергеевной о не допущение использования Вуду на детях, но после того как ему хирургически удалили яички, пропало желание вообще с кем либо разговаривать.

Поэтому группа Игоря была очень спокойная, дети приходили с утра в садик, садились в круг и весь день, молча, смотрели, как Марина Сергеевна варит зелья. Никто не веселился и не горцавал, поэтому и повырастали дети в стилистов – педиков и лесбиянок – мотористок.

Однажды папа вернулся уставший домой. Зашел на кухню, а там стоит папа, который отдыхает от работы. Папа очень удивился. Ему стало неловко, и он пошел в ванну немного поплакать. Открыл дверь и увидел там двух пап-геев, которые целовались. Это не могло в нем не вызвать подавленность и осуждение.

Он закрыл дверь. И в этот же момент еще один папа вернулся уставший домой. Он держал на руках маленького папу, который плакал и просил купить ему леденцов. Первый папа впал в полное недоумение, ему стало стыдно оттого, что его так много и ни одной мамы.

И той нет дома, изменяет где-то.

Однажды девочка решила, что ей необходимо сводить свои усы в школу. Потому что с каждым новым классом девочка набиралась уму разуму, а усы деградировали. И в какой-то момент девочка поняла, что ей больше не о чем говорить с усами, они стали отдалятся друг от друга.

Утром перед школой девочка вымыла, высушила феном и расчесала свои усы. Они стали мягкие, пушистые и ласковые. Усы нежно обвили губы девочки, и ей стало приятно.

Когда девочка вместе с усами вошла в класс, все охуели!

-Ты что это, блять, себе такое позволяешь, сука? – задала учительница вопрос девочке.
-Что такое? Я просто привела свои усы немного поучиться, а то они остановились в развитии.
-Ты хуй войдешь в класс с этим пучком под носом! – решительно предупредила учительница.
-Могу я хотя бы узнать домашние задание на завтра?
-Нет, блять, не можешь. Все усатые девочки завтра получат двойки.

Девочка вышла из класса, почесав усы, пошла домой, плакать в них.

Однажды у Льва Николаевича Толстого выросли бивни. Это было настолько неожиданно для него, что он не знал, что с ними делать. Сначала помыл, конечно, кое-как спрятал под бороду и принялся писать свой новый роман под рабочим названием «Война и Пир». Но как он не садился за стол, все ему бивни мешали. Упрутся и не дают автору начать пером по листу водить.

Решил он их сточить, чтоб небольшой рассказик написать «Война и Пир» и на гонорар женщин в кабак свозить. Вышел он из дому и побрел к лесорубу, чтоб тот бивни отпилил. Подходит уже, и тут у него при виде мужчины какая-то агрессия проснулась, глаза кровью налились. Подбежал Лев Николаевич к ближайшему мужику и вспорол его вдоль своими бивнями. Сидит и кровь пьет, мужик уже умер само собой. И тут он замечает, что бивни-то обратно врастают, и ничего не осталось, такой же стал, Лев Толстой, каким и был, даже лучше- сытый.

Встал он, откинул тело мертвого мужика и побрел обратно в дом. И пока он шел, понял, что писать надо не о Пире, а о Мире, ведь только он – хорошая альтернатива войне.

Однажды, проснувшись, Армани обнаружил, что он бессовестно ирогирован. И ирогированность его была настолько бессильной и бессовестной, что это заставляло Армани нервничать. И чем больше он нервничал, тем бессовестней становилась его ирогированность.

-Да что же это за бред такой со мной творится? – думал Армани.

Его ирогированность достигла такого бесстыдства, что он открыл дверь напротив, где молодой пингвин, только что сформировавшийся из яичка, нюхал нитки и иголки. Армани это настолько шокировало, что ирогирванность начала болеть и гудеть, как закипающая вода. И все бы закончилось плохо, если бы не принятое им в тот момент решение начать шить одежду.

С тех пор Джорджи Армани ласково называли Джорджик, а про бессовестную ирогированность никто не решался заговорить, ведь Армани теперь знаменитость.

Один человек однажды ударил другого кулаком по лицу так сильно, что тот упал на землю и захрипел.
конец!!!

Сергей Петрович всю жизнь играл в театре зайчика. Последние 30 лет он каждый день вставал в 7 утра и шел в детский театр. Роль была маленькая, 8ой заяц в пятом ряду, но Сергей Петрович ей очень гордился. Потому что его отец – Петр Сергеевич, лично привел сына в театр и научил всем особенностям игры зайца. Сергей Петрович был благодарен отцу, особенно его радовало, что эта роль ему досталась по наследству. Отец сам до конца жизни играл зайца, только девятого в седьмом ряду.

На лицо был рост Сергея Петровича, как актера, за 30 лет продвинуться на два ряда.
Однажды в свой законный выходной Сергей Петрович отправился в лес погулять, но не успел он войти в чащу, как тысячи зайцев накинулись на него и обглодали до костей.

Ничего не оставалось делать, как закрыть театр на хуй.

Надежда Петровна начала свой день с того, что крепко выпорола сына за то, что он порвал последние носки.
-Игорек, ну зачем ты рвешь носочки? У меня пол зарплаты на твои носки уходит!

-Игорек? У тебя после этой жесточайшей порки еще язык поворачивается называть меня Игорек?

Надежда Петровна ничего не ответила, заперла на ключ холодильник и заодно сына в ванне.

«Хорошего парня вырастила, защитник мой» – подумала Надежда Петровна, и пошла на работу.

-Я хочу трахаться
-Давай после 6, я с работы приду
-Я сейчас хочу
-Давай ты пойдешь в туалет, будешь там мастурбировать, а я в своем дрочить, и будем думать друг о друге!
-Давай. Только будем ли мы думать друг о друге?

Однажды Виктору сказали, что он очень сильно не похож на гангрену. Что гангрена большая, черная и плохо пахнет, а Витя совсем другое дело: красивый, высокий, пахнет папиным одеколоном и совсем не темный.

Это его очень расстроило, и не потому, что он сильно хотел быть похожим на гангрену, -просто он понял, что чего-то в его жизни точно не будет, как ни старайся. На Витю повесили клеймо – человека очень сильно не похожего на гангрену.

Он ходил от одной больницы к другой, от первого стилиста ко второму, а на третьего у него не хватило денег.

-Да что я за человек такой, – от отчаяния говорил себе Виктор. – Я не человек – я мразь какая-то, я слизь, жижа я, а не мальчик. И не очень-то я и честный, иногда подворовываю у родных, ничего не делаю полезного для общества. Точно никакая я не гангрена, я мразь.

Витя еще раз прошелся по комнате и всадил со всей силы себе ржавый гвоздь в ногу.

-Ну теперь посмотрим, кто из нас на кого не похож, – сказал Виктор и лег спать.